Экономическая отсталость России: целая история

21.03.2019

Статья из ежегодного доклада «Россия 2013».

Скачать статью на русском языке.

Дмитрий Менделеев знаменит во всем мире тем, что создал в 1869 г. Свою периодическую таблицу элементов. Менее известно его изречение, ставшее, однако, классическим в определенных кругах, о том, что Россия должна «не только догнать, но и перегнать» западные страны в плане экономического развития. Эти слова более чем столетней давности описывают еще более давнюю проблему, которая, можно не сомневаться, еще какое-то время будет занимать умы.

ИСТОРИЯ ПОВТОРЯЕТСЯ?

Уже несколько веков тому назад отставание российской экономики поражало европейцев, посетивших царскую империю: например, австрийский посол Сигизмунд фон Герберштейн в совсем не дипломатичной форме упоминал об этом в своих «Записках», опубликованных в Вене в 1549 г. Василий Ключевский тоже упоминает, что именно в этот период некоторые русские уже поняли, что для решения новых проблем, с которыми столкнулась тогда Россия, надо не «держаться за старину», а, напротив, «искать указаний и уроков... на Западе», значительно более развитом (1). Два-три века спустя часть интеллигенции уже страдала от настоящего комплекса неполноценности по отношению к Западу, в частности от удручающего сопоставления царского режима и европейского либерализма. Этот страстный «патриотизм со знаком минус» был типичен для русских, хорошо знавших Европу. Например, Петр Чаадаев в своих знаменитых «Философических письмах» убеждал своих соотечественников в том, что нельзя путать величие и развитие: «Мы растем, но не созреваем», – пишет он в письме от 1 декабря 1829 г. (2) К этой навязчивой теме отсталости возвращаются сто лет спустя в Москве те, кого никому не придет в голову назвать глашатаями либерализма. В своей речи на конференции работников промышленности 4 февраля 1931 г. Иосиф Сталин высказался предельно четко: «Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут». Надо ли называть последнего российского лидера, объявившего о значительном отставании своей страны от Западной Европы? Это был, разумеется, Владимир Путин, написавший об этом в 1999 г. в статье «Россия на рубеже тысячелетий» (3).

Читая эти заявления, которые следуют одно за другим, может возникнуть ощущение, что экономическая отсталость России – «историческая данность». Но можно ли смириться с наличием подобной неизменной характеристики на нашем континенте? Как и в других странах, в России растет уровень образования, обнаруживают и разрабатывают новые природные ресурсы, работают заводы, ученые проводят исследования и делают открытия, растет обмен с зарубежными странами, одна власть сменяет другую. Разумеется, здравый смысл требует подтвердить суждения, выносимые о России, более «научными» данными, чем путевые записки или личные впечатления. К счастью, экономическая отсталость поддается статистическому измерению. Но сразу надо сказать, что результаты подсчетов мало отличаются от выводов проницательного наблюдателя: не будучи слаборазвитой страной, Россия тем не менее уже много веков постоянно и существенно отстает от Западной Европы.

ОТКЛОНЕНИЯ И ОТСТАВАНИЯ

Вполне приемлемым индикатором экономической активности страны является внутренний валовой продукт. ВВП не может измерить ни счастье (слава богу, он слишком нейтрален для этого), ни даже благосостояние (этим занимаются статистики нового толка). Тем не менее ВВП предоставляет необходимые и достаточные данные по объему частного потребления, по ряду статей государственных расходов (образование, здравоохранение, безопасность), по уровню инвестиций и чистого экспорта. Иначе говоря, все данные, отражающие полезный результат усилий по созданию богатства на территории страны за год.

ВВП, будучи хорошим показателем экономической активности, естественным образом занял свое место (по сути дела, как инструмент «международной бухгалтерии») в истории сравнительного экономического развития. Конечно, его пришлось несколько изменить, чтобы он соответствовал требованиям этой специфической дисциплины. Любой исследователь, берущийся изучать длинный исторический период, понимает необходимость описывать изменения ВВП в постоянных ценах, равно как и необходимость найти приемлемую замену для ВВП относительно того периода, когда этот индикатор как таковой еще не был изобретен. Кроме того, когда составляется рейтинг стран с точки зрения не их экономического объема в целом, но с точки зрения их экономической эффективности, в расчет принимается численность населения и внутренний валовой продукт рассчитывается на душу населения. В качестве эталона для сравнений выбирается какая-либо валюта (как правило, доллар США). Наконец, учитывается разрыв цен между внутренними рынками, поскольку обменный курс валют далеко не всегда соблюдает «паритет покупательной способности». Одним словом, различные экономические показатели на международном уровне очень нелегко свести к общему знаменателю.

Чем труднее задача, тем больше заслуга ученых, которые берутся за нее. Так, например, профессор Байрох в совместной работе с Морисом Леви-Лебойе (4), опубликованной в Лондоне, умело восстанавливает экономическую эволюцию доброй дюжины европейских стран, а также США, Канады, Японии и России за период с 1830-го по 1970 г., который в свою очередь делится на шесть этапов. Какое самое общее заключение из этого обзора можем извлечь мы? В 1830 г. экономическое развитие России соответствует 2/3 от среднего уровня остальных стран, богатых и бедных, которые наравне с ней входят в это исследование. Через полтораста лет положение России практически не изменилось (даже несмотря на значительное отклонение в промежутке). Этот результат почти буквально соответствует цифрам, которые те же авторы приводят при сравнении России и Франции: по их данным, в 1830 г. российское народное хозяйство соответствовало 65% французского. В 1970-м, после того как была пройдена особенно низкая точка в конце 20-х гг., эта цифра составила 64,6%.

Крупномасштабные исследования, предпринятые британцем Ангусом Мэддисоном и его командой, поражают необыкновенной широтой своей «тысячелетней панорамы» (5). В этом исследовании начало соревнования между Россией и Европой восходит к 1000–1200 гг., когда эти две половинки нашего континента находились на одном уровне. Около 1500 г. Россия начала отставать. Разрыв увеличивается в 1820 г., в 1870 г., в 1913-м – когда экономика царской империи соответствует всего 43,2% от западноевропейского уровня. За последующие десятилетия СССР, который занял вполне почетное место в этом марафоне, удается «догнать» Европу, но никак не «перегнать». В конце XX в. разрыв снова увеличивается: снова уровень России оказывается почти вдвое ниже западноевропейского.

Этот последний этап лучше всего освещен в современных источниках. Они переняли эстафету у исторических ретроспектив, не оспаривая широкомасштабные выводы последних. Сегодня источниками таких данных являются Всемирный банк и Международный валютный фонд, а во Франции – Центр прогнозирования и международной информации (CEPII), чьи данные публикуются в базе CHELEM и в ежегодном отчете по мировой экономике. По последним данным (за 2011 г.), ВВП на душу населения России соответствует 53,3% от общего ВВП Евросоюза и чуть меньше половины ВВП на душу населения Франции (6). Те же источники дают желающим возможность вычислить число лет, которые понадобятся России, чтобы догнать ту страну (или регион), с которыми она захочет сравняться. Для этого надо только сформулировать правдоподобные гипотезы касательно относительной скорости участников такого соревнования. Таким образом, сопоставление ВВП на душу населения на международном уровне показывает нам как отклонения, так и отставания в развитии, при том что «отставание» всегда воспринимается как нечто более унизительное, чем «отклонение».

ПРЕЗИРАТЬ ОТСТАВАНИЕ?

Осознание экономической отсталости вызывало в России разные реакции. Мы уже упоминали о резкой реакции Чаадаева; хорошо известна также позиция петербуржских «западников». Другая куда более старинная реакция заключается в высокомерно безразличном отношении к отсталости. Эта позиция была сформулирована «почвенниками», приверженцами традиционных «устоев». Не из «почвы» ли (этой дорогой для Достоевского «почвы») выросла вся национальная особенность России? Для тех, кто верит в «русскую идею» (позаимствуем это понятие у Соловьева или Ильина), Россию и Европу невозможно сравнивать, потому что у них разные «ценности». Первая находится выше второй, поскольку отдает преимущество общему над личным, духовному над материальным, божественному над практическим, справедливости над правом. А также «булата» над «златом», добавит Пушкин (стихотворение «Золото и булат»): ценный образ, чтобы не забывать, что в этой двойной шкале ценностей могущество важнее богатства. Для достижения могущества цари не стали ждать, пока оно возникнет как результат внутреннего развития. Они предпочли использовать социальную массу посредством чиновников, перед которыми стояла задача создать как можно быстрее и любой ценой «великую державу». Возможно ли, что «русская идея», отвергая обогащение ради моральных ценностей, противодействовала развитию? Во всяком случае, культ могущества бесспорно повлиял на экономический рост двойным образом: во-первых, большая доля ВВП уходила на финансирование военно-промышленного комплекса; во-вторых, в более широком плане, прямой контроль государства над экономическими процессами делал экономику страны негибкой (7). Сегодня среди писателей-«почвенников» и ультрапатриотов «Единой России» еще осталось несколько приверженцев «русской идеи», но невозможно утверждать, что она остается сегодня популярной в российском обществе.

Другая реакция на отсталость состоит в том, чтобы, не игнорируя ее целиком, преуменьшать ее масштаб. Это не самый доблестный и, впрочем, не самый распространенный подход. В своих работах, опубликованных в Москве в 1919 г., Сергей Прокопович давал еще более низкую оценку уровня развития своей страны относительно вышеупомянутых западных стран. Также надо отдать должное таким русским специалистам по экономической истории, как Г. Гольц, В. Мельянцев или Г. Ханин: им удалось восстановить критическую картину экономических достижений России в царствование Петра I и Екатерины II – правителей, которых обычно считают «великими» (8). Наоборот, статистическая «подкачка» была весьма популярна в советское время, в том числе при Хрущеве. Некоторые практикуют ее и сегодня, приписывая стране уровень ВВП значительно выше того, который приводят обычные источники. Так академик А. Аганбегян, известный как один из первых критиков советской экономики, активно распространял одобренную Организацией экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) «альтернативную оценку» ВВП стран – членов этой Организации, а также стран Восточной Европы, членов СНГ и, в первую очередь, России (9). В результате у России обнаружился ВВП на душу населения за 2008 г. в 20 350 долларов – цифра на добрую треть выше данных Всемирного банка (14 791 долларов). Как было не обрадоваться пожилому академику от такой новости! Владимир Путин не преминул воспользоваться этим аргументом в своей речи, произнесенной перед Думой 20 апреля 2008 г. Накануне своего первого избрания на пост президента он призывал страну достичь хотя бы уровня Португалии. Теперь он уже почти наступает на пятки Франции! Тем временем ОЭСР отказалась от своих нарочитых статистических изысканий – возможно, в связи с переговорами о расширении этой организации, проведенными в начале 2007 г. – и вернулась к данным, принятым в других крупных международных организациях. На деле это означает, что России придется приложить очень большие усилия, для того чтобы сократить отставание от Запада, особенно если учесть, что ее предыдущие усилия за последние пятьсот лет так и не увенчались успехом.

ДОГОНЯТЬ ИЛИ МОДЕРНИЗИРОВАТЬ?

Сторонники еще одной интерпретации отсталости российской экономики видят проблему в том, что до сих пор мы неправильно подходили к вопросу. Такой взгляд на вещи оптимистичен и, вдобавок, честен: его сторонники не приводят в качестве аргументов ни «российскую исключительность», ни статистические погрешности. Они рассчитывают на ускорение развития через модернизацию и при этом подчеркивают, что модернизация не принесет желаемых результатов до тех пор, пока ее будут смешивать с политикой подражания Западу, которая веками проводилась в России. Периодическое «наверстывание через модернизацию» действительно стремилось к тому, чтобы вывести российскую производственную систему на уровень технологически высокоразвитых стран. При этом было невозможно обойтись без содействия этих самых стран, поскольку стремление к модернизации не находило настоящего отклика внутри страны. Так, самым распространенным подходом со времен правления Петра Великого была «кампания по модернизации»: наиболее отсталые экономические отрасли обновлялись посредством импорта западного оборудования, оплаченного благодаря экспорту сырья (или в кредит). Этот процесс неизбежно повторялся во время следующей «кампании», поскольку импорт нового оборудования «под ключ» не приносил реальной передачи технологий, а централизованное регулирование экономики, как правило, не благоприятствовало инновации на российских предприятиях.

Подобный диагноз уже поставил в свое время Сергей Витте, который ратовал за прямые иностранные инвестиции (ПИИ) в экономику царской империи, ставшую, благодаря его усилиям, почти рыночной к концу XIX в. (10) Разумеется, преимущества ПИИ были оценены лишь сто лет спустя, после перестройки. ПИИ – одна из важных тем обширной дискуссии, недавно начатой Дмитрием Медведевым и авторами много-численных статей, которые были опубликованы в специализированных журналах после кризиса 2009 г. При этом, добавляют даже самые прогрессивные российские модернизаторы, передача технологий никогда не сможет заменить внутреннюю способность к инновации.

Но как достичь этой «органичной модернизации»? Несколько мыслей на эту тему всегда можно найти в старых добрых книгах. Когда в VI в. Слово «moderne» вошло в западный лексикон через позднюю латынь (отметим, что в русский язык слово «модерн» пришло уже из французского «moderne» – новейший, современный), сразу же возникли схоластические споры между теми, кто воспринимал это понятие исключительно с положительной точки зрения – как синоним духовной свободы, открытости новым идеям, отвращения к застою, – и теми, кто воспринимал его как синоним непостоянства и неустойчивости. Именно эта диалектика лучше всего определяет модернизм. Сегодня, так же как и вчера, апология модернизма, основанного на критике, стремящегося к изменениям, берущего сегодняшний день, и только его, за точку отсчета, вызывает раздражение у традиционалистов и иронию у мыслителей: согласно своему собственному определению, не обречен ли модернизм быть однодневным? По меньшей мере, модернизм требует соответствующего «настроя», который призывает к постоянной переоценке себя, не убивая при этом в себе творческого начала. В таком понимании «создавать модерн» – значит рождать произведения достаточно сильные, чтобы поспорить с более классическими творениями, но и достаточно хрупкие, в том числе в восприятии их творца, чтобы потом уступить место другим, более современным, чем они.

ПОЛИТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ

Некоторые российские авторы, разделяющие этот почти веберовский подход к модернизации, воспользовались случаем, чтобы напомнить, что существует также институциональное измерение этой проблемы: их беспокоит ситуация, в которой государство перестало бы выступать в роли рачительного управляющего, который бережет и выгодно использует природные ресурсы страны, а фундаментом для развития страны стал бы человеческий капитал, играющий одновременно роль и производственного ресурса и правящего класса (11).

Вполне очевидно, что подобный подход не обходится без политики: «Каково же будущее демократии во всем этом?» – не преминул спросить у меня мой именитый друг Евгений Ясин (12). В наши дни этот вопрос приобретает особый смысл. В России всегда было достаточно передовых людей: художников, математиков, музыкантов, космонавтов, литераторов, физиков и других творческих личностей. Чаадаев, конечно, ошибался, сетуя на то, что «в крови у нас есть нечто, отвергающее всякий настоящий прогресс». Виновата в данном случае не «кровь», а навыки коллективного мышления, которое слишком долго находилось в плену у власти и идеологии и в результате потеряло способность порождать «дух» модерна, который мог бы не только подтолкнуть к действию выдающихся людей, но и оживить общественную жизнь в целом. После десталинизации и благодаря настойчивости реформаторской элиты буржуазия крупных российских городов стала более зрелой. Она стремится расширить свое пространство свободы и критики, в ущерб тем ценностям и учреждениям, которые долгое время воспринимались традиционной политической культурой как неприкасаемые идолы. У этих идолов до сих пор есть влиятельные поклонники: «крутой» президент и сама Россия – увы, столь же обширная, сколь «глубокая» (13). Конечно, нельзя сказать, что позиции этих консерваторов несокрушимы. Сам Путин признал в телевизионном выступлении, что у его страны нет будущего как у сверхдержавы. Это большая уступка (14). Мощь была не только одной из основ «русской идеи», но и гарантом многих других традиционных принципов: это соображение подтверждает хорошо известная историческая связь реформ и военных поражений Российской империи.

Однако тщетно было бы возлагать слишком много надежд на то или иное проявление прагматизма Владимира Путина. Большой русский (а значит, сколь политический, столь и культурный) спор древних и новых только начинается.

1. Начало Лекции LIII знаменитого «Курса русской истории».

2. Чаадаев заслуживает того, чтобы его перечитывали; приведем здесь прекрасное издание его «Статей и писем» в московском издательстве «Современник» (1987 г.). Его «Философические письма», в оригинале написанные на французском языке («Lettres philosophiques»), были переизданы в издательстве «L’Âge d’Homme» в Лозанне в 2009 г.

3. Российская газета, 31.12.1999.

4. Paul Bairoch, Maurice Lévy-Boyer, Economic Development since the Industrial Revolution, London, Macmillan, 1981.

5. Angus Maddison, L’Économie mondiale, une perspective millenaire [Мировая экономика, тысячелетняя перспектива], OCDE, Paris, 2001.

6. CEPII, L’Économie mondiale 2013 [Мировая экономика в 2013 г.], La Découverte, Paris, 2012.

7. Georges Sokoloff , La Démesure russe. Mille ans d’histoire [Русская безграничность. Тысячелетняя история], Paris, Fayard, 2009.

8. См. статью Г. Ханина о царствовании Екатерины II в «Вопросах статистики», № 4, 2011 г., снабженную очень интересным списком литературы.

9. Аганбегян А. О месте экономики России в мире // Вопросы экономики. 2011. № 5. С. 43–55.

10. В тайном докладе о «промышленной и торговой политике» царской империи, адресованном Николаю II в феврале 1899 г.

11. «Россия XXI в.: образ желаемого завтра», ИНСОР, Москва, «Экон-информ», январь 2010 г.

12. Институциональные ограничения модернизации, или привьется ли демократия в России // Вопросы экономики. 2011. № 11 С. 4–24.

13. Левада-центр указывает, что в день суда над «Pussy Riot» (суд над которыми никогда не должен был принять ту форму, которую он принял), только 6% опрошенных поддерживали обвиняемых.

14. См. сборник статей «Является ли Россия до сих пор великой державой?» в La Revue, N°23, июнь 2012 г.