Ровно треть жизни русского писателя Ивана Алексеевича Бунина (1870-1953) прошла во Франции. С июня 1920 г. его парижский адрес оставался неизменным: улица Жака Оффенбаха, 1. Вторым домом стал для писателя Грасс в средиземноморских Альпах.
Пятидесятилетний эмигрант, Бунин сразу занял в «русском Париже» лидирующее положение. С 1921 г. его имя начинает мелькать на страницах французской прессы, поначалу как отголосок субкультуры русских послереволюционных беженцев. Литературную репутацию писателю предстояло заслужить, поскольку имя Бунина ничего не говорило французскому читателю. Главным событием для изгнанников стал предпринятый в 1921 г. издательским домом Bossard выпуск серии произведений русских писателей во французских переводах; во врезке, предваряющей публикацию рассказа «Господин из Сан-Франциско» в газете Homme libre (29.12.1921), боссаровская серия именуется «открытием целой плеяды первоклассных русских писателей».
Начало недоразумений
Молниеносная публикация сразу двух, одна за другой, бунинских книг во Франции на второй год эмиграции (1) — почти невероятная удача и свидетельство очевидного интереса со стороны французов. Переводы были выполнены Морисом Парижанином (Maurice Parijanine), настоящее имя — Морис Донзель (Maurice Donzel; 1885-1937). Бунину пришлось овладеть мастерством промоутера, и он чрезвычайно умело выстроил свою творческую биографию в «Письме к французскому издателю», которое еще два десятилетия цитировали присяжные рецензенты французских газет, с восторгом «открывавшие» новое русское литературное имя.
Писатель полагал, что «Деревня» поставит его имя в европейском восприятии рядом с русскими классиками. Но в оценке этой «эпопеи в черном» столкнулись не художественные вкусы, а национальные менталитеты. Вся история России, с татаро-монголами, царями, крепостным правом, угнетением, революцией и вечной несвободой заставляет французов задуматься над страницами бунинской книги. Написанная за восемь лет до революции, она неожиданно приобрела едва ли не документальный статус, ее текст прочитывался как комментарий к недавним событиям в России. В предисловии переводчик уверял читателя, что повесть Бунина за почти полтора десятилетия не утратила ни ценности, ни жгучей остроты. Напротив, сам Бунин, как некогда Гоголь, с годами приходил в ужас от написанных десятилетия назад вещей, доказывая всем и каждому — например, А. Жиду в Грассе во время войны, когда Бунину хотелось видеть свой народ героическим, — что «Деревня» — произведение юношеское и «дает очень слабое и очень неверное о нем представление». Однако Жид прочел книгу, едва она вышла из печати, и записал в дневнике: «Son "Village" est admirable» (2).
Двух лет не прошло со времени приезда Бунина во Францию, и к его имени прочно пристало определение «лучший из современных русских писателей» (Intransigeant, 18.08.1922). Сообщая в дневнике о совместном обеде у Мережковских с Клодом Фаррером и его женой, Бунин отмечает удовлетворенно: «Хвалили меня Фарреры ужасно. Сам особенно: вскочил, уступая мне свое кресло, усаживал, "cher maitre"…» (3). Крупнейший французский критик Эдмон Жалу, сетуя, что «позолота прославленного французского гостеприимства несколько полиняла» и призывая как можно больше переводить на французский язык русских писателей-эмигрантов, утверждал, что «пленительное» творчество Бунина обогащает французскую культуру, привнося в современную литературу особое сочетание красоты и трагизма жизни (Éсlair. 1922. 27 Dec.).
В календаре лишь одна неделя на рубеже 1922-1923 гг. отделяет публикацию Э. Жалу в «Эклер» и дату, поставленную Р. Ролланом, нобелевским лауреатом 1915 г., под обращением в Шведскую академию с номинацией сразу трех русских писателей: Максима Горького, Ивана Бунина и Константина Бальмонта. Роллан предложил объединить эти имена «в одной кандидатуре, чтобы четко обозначить, что Нобелевский комитет, поднимаясь над преходящими партийными дискуссиями, принимает во внимание только те заслуги, которые достигнуты на неангажированной службе искусству и идее». Бунин приравнен Ролланом к лучшим новеллистам западноевропейских литератур, его словесное мастерство признано в номинации совершенным (4).
В том же году вышел очередной сборник бунинских рассказов и эссе в переводе на французский язык — «Чаша жизни» (1923) (5). От книги к книге Бунин утверждается в сознании французских читателей как крупнейший современный писатель, но потребовалась публикация «околдовывающей» (Figaro. 31.08.1925) «Митиной любви», чтобы голоса критиков слились в единый восторженный хор. Девять лет спустя, благодаря надеждам на интерес к нобелевскому лауреату, книга была переиздана, и поостывшие рецензенты отметили, что «действие — это фатальная сторона повести; психология достоверна, но проста, — и вместе эти черты указывают на азиатскую ментальность и превращают "Таинство любви" в произведение специфически русское» (Impressions, 1934, № 8, p. 17).
Премия меняет все?
Между тем русские писатели-изгнанники неустанно хлопотали о Нобелевской премии, эмигрантам удалось мобилизовать мировую славистику, и с 1930 г. в поддержку Бунина развернулась настоящая международная кампания. Шведская академия сообщила о своем решении 9 ноября 1933 г., Нобелевскую премию Бунину присудили «за строгое художественное мастерство, с которым он продолжил русскую классическую линию в прозе» (6). Вся русская эмиграция была счастливо опьянена бунинским триумфом. Во Франции никогда и ни о ком из писателей русского зарубежья не писали так много, как о Бунине сразу после получения им Нобелевской премии.
Однако, едва 10 ноября телеграфное агентство Havas и вслед за ним все французские газеты оповестили о новом нобелевском лауреате, журналисты изумились неожиданности сделанного в Стокгольме выбора. Всепоглощающая творческая жизнь обрекает творца на забвение прессы. Несколько лет писатель напряженно работал над романом, переписывая в беллетризованной форме свою биографию под названием «Жизнь Арсеньева» и публикуя фрагменты в эмигрантской периодике, а на французском книжном рынке за десять лет появилась только книжечка рассказов с символическим названием «Ночь» (7). Поэтому первая реакция французских газетчиков была разочарованно-недоуменной. Бунина не рассматривали в качестве вероятного лауреата, и в Republique (11.11.1933) было прямо сказано, что премия досталась аутсайдеру («un outsider»). Газеты недоумевали: «Чем же был обусловлен этот выбор нобелевского жюри, если ничего особенного не известно об этом прославленном писателе современности? Жест ли это в пользу эмигрантов? Или это признание одного из тех областных писателей, реалистов и почвенников, каких любят в Швеции?» (L’Horizon. 18.11.1933).
Один из обозревателей даже озаглавил свой материал «Лотерея: Нобель, Гонкур, Фортуна», не веря в великие художественные достоинства неизвестного русского писателя: «Метаморфозы литературных нравов, лихорадка, интрига, предположение, злословие, подтасовка и игра, позволяющие случаю исполнять чересчур большую роль в этом распределении наград». Журналист ссылается на своего русского собеседника, который категоричен: «Выбор шведов кажется мне неприемлемым. Не может быть, чтобы он был мотивирован только литературными соображениями. Отличие такой исключительной важности, сияющее на весь мир, требует иных заслуг от писателя. И, если уж они хотели увенчать в этом году русского, уже имелся Максим Горький, который просто напрашивается» (Annales politiques et littéraires. 08.12.1933).
И центральные, и провинциальные издания были удивлены, даже слегка разочарованы тем фактом, что премию «вопреки всем ожиданиям» получил «эмигрировавший после 1917 г. вдохновенный реалист», выводящий в своих произведениях жизнь русской провинции «до Ленина» (Nontronnais (Nontron). 26.11.1933). Но если Нобелевская премия призвана увенчать шедевр, который «потрясал бы не только кружок любителей литературы описательной, расплывчато психологической и русской», то журналист вправе задаться вопросом: «Где это произведение, в котором глубоко представлен дух нашей эпохи?» (Ibid.). Бунин казался глубоким пережитком, словно нобелевское жюри увенчало в его лице наиболее типичного представителя духа и культуры XIX века.
Пресса дает наглядное представление об умонастроениях французского обывателя, в голове которого к началу 1930-х гг. сложился весьма противоречивый обобщенный образ «русских», где смешались «белое» и «красное», «большевистская революция» и «французское гостеприимство», выстрел Павла Горгулова в президента Франции в 1932 г. и успехи СССР на международной арене; только о современной русской литературе французы были осведомлены мало. В Notre temps удачно иронизировали над возможной реакцией тех, для кого само слово «русский» является жупелом: «Мы уже ждем, как завопят антисоветчики: "Позор! Премия, призванная стоять на страже достижений цивилизации, присуждена большевику? Куда мы катимся!"». Именно поэтому буржуазную французскую публику следует поскорее успокоить тем, что Бунин не просто изгнанник, что проживает он не где-нибудь, а в Париже. «Ну вот, скажут наши сограждане, гостеприимство вознаграждено. И будут довольны» (11.11.1933). Довольны они окажутся и тем, что во Франции станет на одного миллионера больше, иронизирует газета.
Но важнее литературы была политическая палитра — «Красный, белый, розовый…», как озаглавили заметку о Бунине, его политических воззрениях и обильно льющейся по случаю торжеств русской водке в альманахе «1933» (20.12). Узнав о присуждении Нобелевской премии по литературе, «мир задумался о политическом подтексте выбора шведского жюри» (France de l’Est (Mulhouse). 25.11.1933), газеты усиленно муссировали тезис о безусловном приоритете Горького перед Буниным. Впрочем, интерпретировать вердикт Нобелевского комитета как желание поддержать «белую эмиграцию» решились лишь некоторые газеты прокоммунистической ориентации. «Монд» — до Второй мировой войны под этим названием выходила газета крайне левой ориентации, вдохновляемая Анри Барбюсом, — не удержалась от известных спекуляций на эту тему: «Простое ли это совпадение, что в то время, когда Америка признала существование Советов, Нобелевская премия присуждена эмигрантскому писателю, поклоннику царизма?» (Monde, 1933. 25 nov.). Бульварная пресса, как водится, не деликатничала: «Если Иван Бунин, нобелевский лауреат по литературе, из белых, почему же он, подобно своим русским собратьям, не танцор на Монмартре или не шофер такси?» (Canard enchainé. 1933. 15 nov.)
В целом и пресса, и публика склонны были рассматривать доставшиеся Бунину лавры как запоздалое увенчание великой русской литературы, о чем особенно подробно написал Андре Пьер в L’Européen. «Стоит просмотреть список нобелевских лауреатов с первого года до наших дней, чтобы увидеть ту несправедливость, с которой судили о русской литературе. Она ознаменовала, впрочем, уже выбор 1901 г., когда премию присуждали впервые. Ведь тогда существовал на свете самый прославленный писатель, который и должен был бы стать первым лауреатом и озарить величавым сиянием дебют великодушного учреждения Нобеля. Это был Лев Толстой. И кто же был предпочтен автору "Войны и мира" и "Анны Карениной"? Сюлли-Прюдом». Суждения французского слависта неоспоримы: «И вот тридцать два года систематически игнорировали Россию. Дали уйти из жизни, не увенчав его лаврами, потрясающему Чехову, и эта невнимательность столь же непростительна. Так что нельзя не испытать глубокое удовлетворение и не приветствовать появление Бунина в прославленном списке. Венок лауреата ему точно впору…» (17.11.1933).
А. Пьер утверждал это с полным правом, поскольку ему приходилось рецензировать книги Бунина во французских переводах. Об этих изданиях вспомнили в нобелевские дни: газеты, от Figaro до Humanité, дружно сообщали, что во Франции Бунин не является «неизвестным именем», и перечисляли все его вышедшие по-французски издания. Ф. Амиге, возвестив, что Бунин первым из русских писателей увенчан нобелевскими лаврами, заверяет: «Теперь Бунин известен повсюду. Оценили и мощь его дарования, и его изобразительную силу, и точность его наблюдений. Каждая страница Бунина струится человечностью, той славянской человечностью — такой неопределенной, такой многообразной для нас, западных людей, — что проступает во внешних поступках и кроется в глубокой мысли» (L’Ordre. 10.11.1933).
Читатели жаждали сенсации о русском писателе, обитающем в одном из «прелестных и укромных уголков Франции, воистину избранном богами» (Paris-Midi. 13.11.1933). В одних публикациях нобелевский лауреат выглядит «восхищенным Провансом и Фредериком Мистралем» респектабельным интеллектуалом, «прогуливающимся с супругой по Грассу» (Petit journal. 10.11.1933), а его жена Вера Николаевна названа «одной из самых очаровательных женщин старой России». Как «первое следствие внезапного богатства» упомянуто посещение ею парикмахера, чтобы сделать завивку, «поскольку Нобелевская премия по литературе, по сообщениям, никак не меньше 700 тысяч франков, чем не стоит пренебрегать литератору в изгнании, во всем себе отказывающему» (Paris-soir. 11.11.1933). В других репортажах иная атмосфера («Черт побери! Это он! Это же Иван Бунин!») и иная спутница: «Мы встретили его совершающим ежедневную прогулку по ведущей в Ниццу дороге, в компании приемной дочери мадемуазель Кузнецовой» (Jour. 11.11.1933): «под этими чудесными небесами, в упоительном краю» он «познал все радости спокойного существования в компании приемной дочери, весьма славной особы» (Paris-Midi. 13.11.1933). Не впутывая, впрочем, личную жизнь в разговор об эмиграции, Бунин ответил на главный вопрос Ж. Дестьё: «Сожалеет ли он о России? Нет, ведь он продолжает служить ей на языке, который составляет ее душу. Нет, потому что он поселился в стране своих мечтаний» (Notre temps. 16.11.1933).
Один из репортеров, Ж. Берти из «Пари-миди», и сам попал на страницы газет: «Одного журналиста, поздравлявшего его в дни получения Нобелевской премии, Бунин спросил, читал ли тот хоть одну его книгу; и когда тот ответил, что нет, это, кажется, сильно потрясло новоиспеченного лауреата», — так вспоминали позже в прессе незадачливого репортера, не давшего лауреату в полной мере упиться внезапной славой (Liberté. 17.11.1933). «Лишенный замашек избалованного славой гения», на своем «медленном» французском, «с трудом подбирая слова», Бунин горько вопрошал журналиста: «Почему вы меня поздравляете? Вы сами-то читали мои книги? Ну, что скажете? Разумеется, эти поздравления доставили бы мне удовольствие, если бы мои книги были известны… Потому что творчество мое только для меня самого…» (Paris-Midi. 13.11.1933).
Рисовка! Бунин откровенно упивается столь желанной для него ролью гордости и славы русской литературы в изгнании. Он снимает лучший номер в отеле «Мажестик» на авеню Клебер, где прислуга окрестила знатного постояльца на свой лад, переделав Prix Nobel в Бри-нобель. Французские газеты дают наглядную возможность убедиться, как произошло превращение безвестного, живущего в стесненных условиях литератора-эмигранта в преуспевающего прославленного писателя — лауреата престижной награды. В «Монд иллюстре» (Monde illustré. 18.11.1933) сообщение о присуждении Бунину премии совпало с известием об избрании Ф. Мориака академиком. На одной странице были помещены две резко контрастирующие фотографии: Мориак в академическом расшитом золотом мундире и шляпе с плюмажем, Бунин — в пальтеце с застегнутым воротом, без шарфа или шейного платка, в мятой шляпе, с испитым лицом. Вскоре, однако, этот успевший попасть на страницы многих газет снимок был заменен портретом господина с надменным взором, в хорошем костюме и ослепительно белой накрахмаленной рубашке с элегантно выправленным воротничком.
В «Пари-Миди» Л. Леон-Мартен сообщает о впечатлении, произведенном на него русской публикой в театре Елисейских полей, где 26 ноября эмигранты чествовали Бунина, — «множество прелестных дам», «славянское очарование на всех ярусах», все известные представители мужской части эмиграции. «Должен признаться, — вспоминает о виновнике торжества корреспондент, — что я его вовсе не читал; виноват». Но это не мешает Леон-Мартену заявить, что Бунин достоин Нобелевской премии: «Я бы даже сказал, — пишет он, — что премия ему чрезвычайно к лицу». Явление лауреата на сцене с чтением собственных произведений оказалось под стать всему великолепно выбранному и выдержанному образу: «Иван Бунин читал великолепно. Иван Бунин, помимо Нобелевской премии, весьма заслуживает первой премии и за литературное чтение» (Paris-Midi. 27.11.1933).
Все еще политика и идеология
Французскую литературу на чествованиях представлял Жером Таро (Tharaud), его речь была опубликована в газетах под заголовком «Приношение Бунину» (Petit Parisien. 27.11.1933; Temps. 28.11.1933). Обратившись к творчеству лауреата, Ж. Таро возводит его непосредственно к Пушкину, а миссию Бунина усматривает в том, чтобы напомнить французам, «слегка отравленным двумя великими русскими моралистами» — Толстым и Достоевским, что «искусство существует само по себе, что ему совсем не обязательно быть нравственным или безнравственным (это одно и то же), но что оно должно доставлять наслаждение, от выдумки или от воспоминаний, от игры образами, от звучания слов, от создания того художественного мира, который не нуждается ни в каком оправдании, кроме радости от создания этого мира, где добро и зло важны не более, чем все прочее в жизни, где прекрасное и безобразное сами вступают в бой, а художник и поэт не высказываются прямо, где, наконец, писатель — это бог, который может полагаться только на самого себя, в чем и состоит его высокое устремление и что превращает в чудо всю вашу жизнь — и нашу, в свою очередь, когда мы читаем "Господина из Сан-Франциско", "Деревню", "Чашу жизни" или "Митину любовь"».
На фото: Иван Бунин после получения Нобелевской премии.
Не разделяя подобного поклонения лауреату, резко и неприязненно отзывалась о Бунине, находящемся на стороне «самых мракобесных контрреволюционеров», прокоммунистическая «Монд». Не заметив бунинских изданий во французских переводах, анонимный обозреватель предпочел высказаться о писателе в стиле эмоционально-оценочном: «До самого Октября 1917 г. Бунин оставался чистым классиком. Писатель без мысли и без сердца, он писал как чистый парнасец, без того чтобы соблаговолить высказать свои собственные симпатии и антипатии». Современный Бунин, при всем его «выдающемся таланте наблюдателя», не интересен и не нов, ибо «взор его повернут вспять. Он не видит ничего, кроме старой России попов и офицеров». И, словно перечеркивая все написанное о Бунине во французской прессе — и до нобелевских торжеств, и в дни его чествования, — журналист приберегает для финала очерка разящий символ: «Теперь перед ним только библейская пустыня» (Monde. 25.11.1933).
В речи на нобелевском банкете в Стокгольме — полностью процитированной французскими газетами, как парижскими, так и провинциальными, — нобелевский лауреат 1933 г. сумел выразить глубокую признательность «второй родине» (8). «Иван Бунин, к которому Шведская академия привлекла внимание широкого читателя, все еще остается неизвестным в нашей стране. Мы только и знаем, что этот русский писатель является нашим гостем вот уже больше двенадцати лет. Благодаря именно этому обстоятельству мы смогли обрести во Франции — и большей частью не замечаем их — переводы его лучших книг, — писал Рене Канак (René Canac). — По правде говоря, те, кто знает Ивана Бунина, ничуть не удивлены подобным отношением к нему читательской публики. Не коренится ли в самой сути его таланта то, что обрекает его на одиночество? Не проступает ли во всех его творениях, отмеченных слегка надменной восприимчивостью, образ властелина, погруженного в поиски неуловимого строгого искусства?» (Moniteur du Puy-de-Dome (Clermont-Ferrand). 13.12.1933). Фотокамеры вспыхнули в последний раз, запечатлев русского нобелевского лауреата в миг его наивысшего торжества во Франции: «Высокий, сухощавый, Бунин выглядит моложе своих шестидесяти трех лет; у него худое лицо, серые, холодные глаза и жесткая складка рта; во всем его облике проступает особенное выражение человека, который видит свое предназначение в осуществлении своего идеала».
Почти два десятилетия спустя, уже после войны, в 1950 г. в Париже отметили 80-летний бунинский юбилей. Бунин был тяжело болен в день своего рождения, и праздника не получилось. В организованный французскими писателями Комитет по празднованию юбилея Бунина вошли Роже Мартен дю Гар, Франсуа Мориак, Андре Моруа. Предcедателем Комитета был избран Андре Жид.
В «Фигаро» было опубликовано его приветственное письмо (Figaro. 24.10.1950). Это было очень личное, совсем не формальное послание — обращение не одного нобелевского лауреата к другому, не гражданина страны к нашедшему в ней приют изгнаннику, а человека, проникнутого «глубокой симпатией» к другому человеку, и писателя — к писателю, чьим творчеством он «восхищен». «Как прекрасно мы понимали друг друга! — радостно изумляется Жид. — В ходе беседы мы обнаруживали, что не согласны друг с другом ни в чем, абсолютно ни в чем, — и это было чудесно. Наши литературные вкусы, наши пристрастия, наши суждения расходились во всем, — как в том, что мы одобряли, так и в том, что мы осуждали. Но что для меня было важно, — это то, что в ваших словах я ощущал только искренность и убежденность, в них не было ни тени насилия над собой, ни приспособленчества, ни подделки. <…> Однако вы сумели великолепно стать на свои позиции и великолепно их отстаивать. А только это и важно; ибо в искусстве нет единого пути к великому. Когда я слушаю ваш рассказ, то забываю обо всем: я покорен <…> Дорогой Иван Бунин, Франция может гордиться тем, что стала вашим убежищем в изгнании».
На фото: мемориальная доска, установленная на улице Жака Оффенбаха.
Лучшего финального аккорда к прижизненному восприятию Бунина во Франции нельзя и придумать.
В 1995 г. на доме № 1 по улице Жака Оффенбаха была открыта мемориальная доска Ивану Бунину, русском писателю, нобелевскому лауреату.
***
1. Le Monsieur de San-Francisco, traduit par Maurice avec l’autorisation de l’auteur, Paris, 1921 ; Le Village, roman, traduit par Maurice avec l’autorisation de l’auteur, Paris, 1922. После получения Буниным Нобелевской премии «Деревня» была переиздана (1934).
2. Цит. по: Зарубежные писатели о Бунине. IV. Бунин в споре с Андре Жидом // Литературное наследство. Т. 84. Иван Бунин: В 2 кн. М.: Наука, 1973. Кн. 2. С. 384. Однако мнение А. Жида в этой публикации было усечено. А. Бахрах в мемуарах о Бунине привел его целиком, уточнив, что при чтении «Деревни» Жид, по его собственному выражению, несколько дней провел «среди скифов» (см.: Бахрах А. Бунин в халате. По памяти, по записям. М.: Вагриус, 2005. С. 47).
3. Устами Буниных. Т. 2, с. 86. Запись от 9 мая 1922 г.
4. Подробно история номинации Бунина на Нобелевскую премию и его увенчания рассматривается в издании: Марченко Т.В. Русская литература в зеркале Нобелевской премии. М., 2017.
5. La Calice de la vie. Contes et nouvelles, traduit par Maurice avec l’autorisation de l’auteur, Paris, 1923.
6. См.: Марченко Т.В. Указ. соч. С. 350.
7. Ivan Bounine, La Nuit, traduit par Boris de Schloezer, Emil-Paul, Paris, 1929.
8. Бунин И.А. Собр. соч.: В 9 т. М., 1967. Т. 9. С. 331.
Fr
